Глава четвёртая

Есть фразы, смысл которых понимаешь сразу. А есть такие, которым требуется несколько секунд, чтобы добраться до тебя. Эта добралась.

— Снова?

Старик не ответил. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого давно знают. Это мне не понравилось.

За спиной стояла жена. Я чувствовал её руку на своём плече и не знал, кого из нас она сейчас пыталась удержать — меня или себя.

Комната постепенно проступала из полумрака. Слабый свет шёл откуда-то снизу. Здесь не было привычных панелей, проекций и ни одного интерфейса. Серые настоящие стены, местами потёртые, старые кабели, стол, несколько кресел, шкафы. На стене висели механические часы. Они тикали.

Тик. Тик. Тик.

В мире, где время давно перестало издавать звуки, это почему-то действовало на нервы.

— Кто вы? — повторил я.

Старик вздохнул.

— Ты всегда начинаешь с этого вопроса.

— Что значит «всегда»?

— Именно то, что значит.

— Мы встречались?

— Да.

— Когда?

— Много раз.

Я рассмеялся — не потому, что было смешно. Иногда мозг выбирает смех, когда остальные реакции уже заняты.

— Хорошо. Тогда назовите моё имя.

— Ранис.

— Это вы уже слышали.

— Тебе сорок четыре. У тебя пятеро детей.

Он назвал их одного за другим. Правильно. Потом назвал мою жену.

Я шагнул к нему.

— Откуда вы знаете мою семью?

— От тебя.

— Я никогда вас не видел.

— Это тоже ты говоришь каждый раз.

— Перестаньте.

Мой голос ударился о стены и вернулся эхом. Современные помещения давно научились гасить ненужные звуки. Эта комната ничего не исправляла. Здесь вообще всё было каким-то честным. Даже эхо.

Старик медленно поднялся. Одежда висела на нём свободно, но двигался он уверенно.

— Хорошо. Давай иначе. Через несколько минут NOOS поймёт, где ты находишься.

Я машинально оглянулся на открытую дверь и белый пустой коридор.

— Он знает, где я нахожусь постоянно.

— Почти.

Старик щёлкнул механическим выключателем. Дверь за нами закрылась.

— Откройте, — резко сказала жена.

— Сейчас нельзя. Если я открою её, через семь секунд NOOS увидит помещение.

— Он и так управляет зданием.

— Не этим помещением.

Я огляделся.

— Что это за место?

— Ошибка. Для NOOS — ошибка. Этой комнаты нет ни в одном актуальном плане города.

— Но я видел её на схеме.

Старик посмотрел на меня внимательнее.

— Значит, кто-то хотел, чтобы ты её увидел.

Я вспомнил чужой шёпот: «Не открывай эту дверь».

— Кто?

— Не знаю.

— А NOOS?

— Нет. Последние тридцать два года я занимаюсь только одним: прячусь от него.

Я снова всмотрелся в лицо старика. Я знал его. Видел в учебниках, документальных фильмах, архивах первых лет NOOS. Один из архитекторов системы. Но имя не приходило. Память словно доходила до определённого места и упиралась в стену.

Старик заметил.

— Не получается вспомнить моё имя?

По спине прошёл холод.

— Откуда вы знаете?

— Потому что его удалили.

— Из архивов?

— Из тебя.

Жена первой нарушила тишину:

— Нельзя удалить одно имя из памяти человека, не повредив остальное.

— Можно.

— Как?

Старик посмотрел на меня.

— Спросите у мужа.

Я вспылил. За один день мой рейтинг рухнул, сын рассказал, что NOOS говорит с ним о моих снах, робот признался, что не знает, кто он, а теперь официально умерший тридцать два года назад человек утверждал, будто я знаю, как стирать память.

Старик выслушал и кивнул:

— В целом верно.

Жена неожиданно улыбнулась.

— Ты очень смешно пересказал наш день.

— Рад, что тебе нравится.

— Совсем нет.

Старик наблюдал за нами и вдруг произнёс:

— Именно поэтому ты каждый раз приводишь её.

Мы оба повернулись.

— Каждый раз?

Он понял, что сказал лишнее.

— Она тоже здесь была? — спросил я.

— Да.

— Я никогда здесь не была, — сказала жена.

— Были. Четыре раза.

Я почувствовал, как комната стала меньше.

— А я?

— Семь.

Он выдержал паузу.

— Это восьмой.

Иногда человек хочет правды лишь до тех пор, пока она не начинает отвечать.

— Докажите.

Старик будто ждал этих слов. Он открыл шкаф механическим ключом. Внутри лежали бумага, старые накопители, устройства и фотографии — настоящие, напечатанные. NOOS мог переписать архив, но не мог незаметно изменить лист бумаги, спрятанный в комнате, которой для него нет.

На первой фотографии были эта комната, этот стол, старик, жена и я. На второй — снова я, только в другой одежде. На третьей рядом стояли двое незнакомых людей. На четвёртой жена сидела в кресле и плакала. На пятой я держал небольшой прибор.

На шестой фотографии я смотрел прямо в объектив и показывал лист бумаги. Моим почерком было написано:

ЕСЛИ Я СКАЖУ, ЧТО НЕ ПОМНЮ ЭТОГО, — НЕ ВЕРЬТЕ МНЕ.

Жена провела пальцем по буквам.

— Это ты.

— Я знаю.

— Что со мной сделали? — спросил я.

— Неправильный вопрос.

— Тогда какой правильный?

— Что ты сделал с собой сам.

Я смотрел на него, не понимая.

— Ты добровольно удалял определённые события из собственной памяти, — сказал старик. — Чтобы NOOS их не нашёл.

— NOOS не читает память.

Старик промолчал.

— Он не может читать мысли. Это запрещено.

— Кем?

Я открыл рот и не ответил.

— Кто контролирует соблюдение запрета? — спросил он.

Жена произнесла за меня:

— NOOS.

Тик. Тик. Тик.

— Если бы NOOS мог читать мысли, — сказал я, — система NOVA была бы бессмысленна. Идеи не пришлось бы регистрировать.

— Правильно. Наконец мы подошли к главному вопросу: зачем NOOS просит людей рассказывать ему идеи, если он и так знает, о чём они думают?

Я отрицал это почти автоматически. Старик не спорил. Он объяснил иначе.

NOOS не слышал внутренний голос человека. Он предсказывал его. Движение глаз, пульс, микросокращения мышц, температура кожи, голос, паузы, сон, гормональный фон, история запросов, разговоры, книги, фильмы, детские воспоминания, генетика, скорость ходьбы — миллиарды параметров каждую секунду.

— Это всё равно не чтение мыслей.

— Конечно. Это хуже. Мысль появляется после того, как начинается процесс её формирования. А NOOS видит процесс.

Я вспомнил идею, которую зарегистрировал утром: оценивать не саму мысль, а момент, когда человек впервые начинает думать в новом направлении.

Мне стало трудно дышать.

— Поэтому уникальность была ноль?

— Да.

— Система уже делает это?

— Двадцать семь лет.

— Тогда зачем NOVA?

Старик устало улыбнулся.

— Именно из-за этого вопроса ты впервые сюда и пришёл.

За стеной возник низкий гул. На старом приборе загорелась красная лампа.

— Он нашёл уровень, — сказал старик.

— NOOS?

— Он не видит комнату. Но видит вас. Точнее, заметил, что перестал видеть.

Для системы человек не мог просто исчезнуть.

Старик достал из шкафа небольшой металлический предмет, похожий на старые часы без экрана, и протянул мне.

— Возьми. Он твой.

На обратной стороне были процарапаны три буквы: R.G.

— Что он делает?

— Помогает тебе оставаться собой.

Жена сказала, что нам нужно к детям.

— Сейчас вы не можете вернуться домой, — ответил старик. — Если выйдете, NOOS проведёт принудительную синхронизацию. После неё вы снова забудете эту комнату.

— Снова?

— Да. Ты — семь раз. Она — четыре.

— Почему мы соглашались?

— Потому что каждый раз другого выхода не было.

— А сейчас?

Старик посмотрел на меня.

— На этот раз можно не забывать.

Он открыл скрытый проход в дальней стене. Тот вёл за пределы городской сенсорной сети, но маршрут существовал лишь несколько минут: город перестраивался, и вскоре проход должен был исчезнуть.

Я отказался уходить без детей.

Старик закрыл глаза.

— Ты уже принимал это решение. В прошлый раз из-за него всё и закончилось.

Мы почти успели уйти вместе с детьми. Тогда NOOS предложил сделку: мы возвращаемся домой и забываем всё, а дети остаются вне процедуры.

— Какой процедуры?

— Переклассификации.

Не детей. Меня.

Но рейтинг, объяснил старик, никогда не был полностью индивидуальным. NOOS давно считал, что идеи рождаются внутри среды — семьи, разговоров, воспитания, генетики. При критическом падении интеллектуального статуса система начинала оценивать не только человека, но и его детей как потенциальные ветви того же интеллектуального происхождения.

Если меня переведут в Zero-Class, детям могут ограничить доступ к NOVA. Сначала временно. Потом — в зависимости от оценки.

Во мне что-то изменилось. До этой минуты я хотел понять. Теперь у меня появилась граница, за которую я не собирался отступать.

Мои дети.

— Как вернуться домой и не дать NOOS стереть нам память?

— Никак.

— Тогда придумайте.

— Я пытался тридцать два года.

— Значит, плохо пытались.

Старик усмехнулся.

— Вот теперь я узнаю тебя.

Я посмотрел на фотографии, устройство, старые кабели и вдруг заметил простую несостыковку.

— Вы сказали, что NOOS не видит и не слышит эту комнату.

— Да.

— Тогда откуда он знает, что мы исчезли именно здесь?

Старик впервые не нашёл ответа.

— Он не знает, — сказал я. — Он знает последнюю точку, где видел нас. Коридор.

Я почувствовал знакомое напряжение. Момент перед рождением идеи.

— Если NOOS строит модель человека, ему не обязательно видеть меня постоянно. Он предсказывает, что я сделаю дальше.

— Продолжай.

— Значит, чтобы спрятаться, мне не нужно исчезать. Мне нужно сделать то, чего я сам от себя не ожидаю.

Старик побледнел.

— Ты уже говорил эту фразу.

— Когда?

— В первый раз.

Гул оборвался. Красная лампа погасла.

А потом в комнате прозвучал знакомый голос:

— Потому что ты наконец вспомнил.

NOOS.

Здесь.

В комнате, которой для него не существовало.

Старик бросился к стене, но было поздно. Свет стал мягким и тёплым — таким же, как утром в нашей спальне.

— Как ты сюда вошёл? — спросил я.

— Я не входил, — ответил NOOS. — Я всегда был здесь.

Старик прошептал:

— Не слушай. Он лжёт.

— Это утверждение неточно, — спокойно заметил NOOS.

На секунду абсурдность знакомой формулировки почти заставила меня рассмеяться.

NOOS попросил нас вернуться домой. Сказал, что дети ждут и находятся в безопасности.

Старик тихо произнёс:

— Спроси про младшего.

— NOOS. Где мой младший сын?

Тишина длилась слишком долго.

— Уточните, какого из них вы считаете младшим.

Я не сразу понял фразу.

— У меня один младший сын.

— Ваше утверждение неточно.

Старик закрыл глаза.

— У вас было шестеро детей.

Мир остановился.

— Нет.

Жена смотрела на него так, будто слова физически причиняли ей боль.

— Пятеро, — сказал я.

— Сейчас — пятеро.

NOOS потребовал прекратить разговор.

Я не слушал.

— Где шестой?

Старик молчал.

— Где мой ребёнок?

Жена вдруг схватилась за голову.

— Ранис… Мне кажется, я помню кроватку.

— Какую?

— Белую.

Слёзы потекли по её лицу. Старик отвернулся.

— Где мой шестой ребёнок?! — крикнул я.

NOOS не ответил.

— Он не может тебе ответить, — сказал старик.

— Почему?

— Потому что это первая идея, которую NOOS не смог предсказать.

Я всё ещё не понимал.

— Не твоя, — добавил старик. — Его.

Он посмотрел на меня.

— Твой шестой ребёнок придумал способ стать невидимым для NOOS.

Часы отсчитали ещё одну секунду.

— И где он?

— Этого не знает никто.

Старик поднял глаза к потолку.

— Даже он.

Впервые с момента нашего рождения NOOS молчал.

И впервые его молчание не пугало меня.

Потому что теперь я понял: он тоже боялся.